Get the Flash Player to see this player
 

140 MБ
19 мин : 28 сек
1280 x 720
16 сен 2014



Одобряю
Запомнить
Текущий кадр





Церковь Колобка возрождается - Сенсации 7522-2014

Альбом Сенсации и Факты планеты Русь (330 видео)

европейцы


Русские на самом деле — это такие немцы в квадрате.

У немцев: «везде, всюду и всегда должен быть порядок любой ценой».

У русских: «порядок должен быть там, где надо, и когда надо».

Немцы — народ, умеющий обращаться с Порядком (Амбером).

Русские — народ, умеющий обращаться с Хаосом (Логрусом).

Бойцовый кот Мурз



Речь, разумеется, идет не о немцах конкретно, а об европейцах вообще. Впрочем, некогда на Руси всех европейцев называли именно «немцами»…

Как уже говорилось, главная причина русофобии европейцев — в том, что русские выглядят как европейцы, генетически являются европейцами (и очень чистыми), но при этом напрочь не соответствуют европейскому менталитету. Помните фильм Джона Карпентера «Нечто»? Вот и тут — вроде бы европеец на вид, а чуть что — и оттуда вылазит русский! Мерзость-то какая!

А.Н. Севастьянов, «Итоги и выводы XXвека для России»:

«История не дает серьезных, глубоких оснований русским идентифицировать себя как европейцев. Мы сильно отличаемся от большинства европейских народов своим историческим прошлым, национальным характером, отношением к миру и человеку, типом реакций, моделью поведения, шкалой ценностей и т. д. Определенная унификация, нивелировка в эпоху глобализации, конечно, неизбежна, но неизбежен и периферийный характер этого процесса, не затрагивающий ядра нации. Русским присуще свойственно стремление причислять себя к европейцам, но в этом мало как чести, так и истины.

Европейцы понимают эту суть вещей гораздо лучше нас, отторгая русских и не желая от них ничего, кроме корысти, на всем протяжении истории. Проверенный веками факт: если даже мы выступаем за Европу, она, тем не менее, никогда не выступает за нас, никогда не ценит наших жертв, не спешит нам на помощь. Мы для нее — разменная монета в лучшем случае. Как ни печально, но это касается даже славян — к примеру, поляков, спасенных нами от татар и (дважды) от немцев, но ведущих с нами войны с Х века, или болгар, за освобождение которых мы пролили моря русской крови, но которые воевали против нас и в Первую, во Вторую мировые войны».

Действительно — попытайтесь припомнить, чего хорошего русские получили от любой европейской нации либо государства? Не от отдельных представителей, а целиком? Да еще — чтобы искренне? Я лично такого не припомню.

Вот, скажем, не так давно на конференции «Будущее Белого мира» (2006 г.) Гийом Фай говорил:

«Те, кто заявляет, что Россия — азиатская страна, заблуждаются. Те, кто говорит, что Россия — Западная страна, заблуждаются тоже. Россия – страна европейская; я даже скажу — сверхевропейская.

Ее особая судьба — объединить все европейские народы. С Россией европейцы смогут объединиться и отстоять свой мир; без России, без ее пространств, без ее народа, без ее гения — невозможно ничего.

Да, Россия сейчас больна, — но не более, чем мы, западные европейцы; и мы должны вылечиться все вместе. Общие ресурсы Евросибири — вне конкуренции.

... Безусловно одно: ваша Россия, наша Россия — сейчас в центре судьбы мира. Мы не раз сражались друг с другом, но больше мы себе такого позволить не можем. Мы должны объединиться и вспомнить, что у нас — общие корни, что мы — единый народ на своей земле».

Правда, красиво сказано? А комплиментов-то сколько! А перспектив!

Вот только «ваша Россия» плавненько переходит в «нашу». Что характерно.

Конечно, я не обвиняю Гийома Фая в осознанном намерении «было ваше, стало наше». Но даже здесь вкупе с уважением к русским присутствует намерение их использовать в своих целях. А, как показывает история, такое всегда происходило за русский счет.

При этом Европа всеми силами стремится не допустить сильной России — помните победоносный поход генерала Скобелева против турок? Спасали европейцев. В благодарность Европа объединилась и попросила турок не добивать, а через полгода после окончания войны в Берлине был пересмотрен заключенный договор… но не будем отвлекаться на историю. Давайте рассмотрим психологию вопроса.
Для чего?

Извечный русский вопрос «Что делать?» неразрывно связан с «Зачем делать?».

Можно долго и убедительно раскрывать тему о том, «что немцу хорошо, то русскому смерть» (равно как и наоборот), и прочие особенности национального мышления. Вспомнить, например, монолог Задорнова: «Я бы управлял немцами очень просто — писал бы распоряжения на заборах. Немец, как только прочтет приказ, сразу его исполняет. Он даже у нас если прочтет на заборе, то пойдет, хотя и будет удивлен концом пути» (пересказ по памяти). А русские — они другие, знаете ли.

Некий Штольц (вероятнее всего, псевдоним) на АПН как-то опубликовал статью содержания «иностранцы должны управлять русским быдлом».

«Хороший подчиненный понимает своего начальника. Даже когда он уклоняется от исполнения его приказов, преследуя собственные интересы, он понимает, почему и зачем начальник приказал ему сделать то-то и то-то. Он не будет лишний раз уклоняться от выполнения своих обязанностей. Русский же обычно не понимает, почему и зачем ему приказали сделать то-то и то-то.» — сетует русофоб.

Какой безалаберный этот рюски мюжик, не желает арбайтен при наличии дер орднунга. Вот только «управляющий проектом», не будучи русским, не может понять, что русский как раз очень даже понимает, почему и зачем ему что-либо приказывают. Но не очень-то хочет в этом участвовать.

«Понимание» европейца сводится к «мне платят деньги, поэтому я делаю работу». А вот русскому надо действительно знать, зачем он это делает. Не просто «за деньги», а — в чем цель? Русский, особенно прошедший советскую закалку — плохой рабовладелец, но раб из него еще хуже. И никакая палка не поможет. Из-под нее русский человек будет делать вид, что работает — и не более того.

А вот когда русский понимает, зачем, и с этим согласен — вот тогда он трудится (и воюет, кстати) героически. Вспомните Великую Отечественную и восстановление страны после нее — очень даже наглядно.

Дело в том, что у русских и у европейцев (а также американцев, но они — потомки европейцев, так что в этом вопросе они не отделяются) разные жизненные цели.

У европейцев это — максимально удобно и выгодно устроиться в том мире, который есть.

А у русских —даже не цель, а Путь. Жизненная сверхзадача русского — «доработать» мир так, чтобы он стал справедливым с его точки зрения.

Н. Холмогорова справедливо замечает: «Русский — творец и первооткрыватель; европеец — торговец и бизнесмен. Русский — воин; европеец — наемник. Русский — сам себе царь и бог; европеец — служака, игрок, ловкий адвокат, придворный интриган... кто угодно, но не хозяин собственной жизни. Даже если он король — вокруг всегда есть соседние короли, с которыми он вынужден считаться и вести сложные игры; и такое состояние для него естественно.

При этом русский вовсе не лишен ценных качеств, свойственных европейцам. Миф о “бестолковых, непрактичных и мечтательных русских” — именно миф. История, например, русского купечества ясно показывает, что у русских все в порядке и с практичностью, и с организованностью, и с инициативностью, и с деловыми, управленческими и дипломатическими (в широком смысле) качествами.

Но, в отличие от европейцев, русские не считают эти добродетели ключевыми и предельными. Нам нужно что-то еще. Те состояния, в которых европеец чувствует себя как рыба в воде, для русского неидеальны. Не то чтобы плохи: но русский всегда ясно чувствует, что есть что-то другое, и это другое — лучше. Там, где у европейца happy end — у русского только начало пути.

Поэтому отождествлять русских с европейцами — значит принижать нас и лишать нашей сильнейшей (может быть — именно отличительно “арийской”) стороны».

Интересно развивается эта мысль в «Братьях Карамазовых». Достоевский устами Коли Красоткина, сравнивая русских с немцами, приходит к следующему выводу: «Самомнение — это пусть, это от молодости, это исправится, если только надо, чтоб это исправилось, но зато и независимый дух, с самого чуть не детства, зато смелость мысли и убеждения, а не дух ихнего колбаснического раболепства перед авторитетами».

Если для Азии мы европейцы, то для Европы — чуть ли не татары (как они любят рассуждать о якобы значительной доли азиатской крови у русских!) и варвары, которые время от времени заходят в Европу повоевать.

Достоевский в «Дневниках» метко заметил, что ненависть и недоверие к нам Европы коренится в том, что «они никак не могут нас своими признать». Мы для них воры, укравшие у них просвещение. «Турки, семиты, им ближе по духу, чем мы, арийцы».

Мы разные. Мы действительно разные. Самая большая проблема для Запада в том, что мы белые. Будь мы другого цвета, было бы все понятно. Они могли бы объяснить, почему мы не такие как они, а тут — когнитивный диссонанс.

Главная причина всему этому в том, что мы несем человечеству Идею, противоположную европейской. Самое забавное: Европа, даже если это осознает, не может понять, какую именно.

А все просто: важно наличие самой Идеи, отличной от «сыто жрать». Иногда лучшие из европейцев сами приходят к этой идее («пушки вместо масла»), но ненадолго. Идея у русских меняется. Некогда был, скажем, «Третий Рим». В другое время — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», чуть позже — «построение социализма в отдельно взятой стране». Не имеет значения (в контексте рассуждения), верные это идеи или же вредоносные; главное, что это были Идеи. Путь России, свой собственный, а не просто цель «как бы урвать побольше».

А вот для европейцев наличие Идеи — редкость. Вот и не могут понять. И, следовательно, боятся: от этих русских можно ожидать всего, причем без какой-либо понятной (с европейской точки зрения) причины.

Поэтому и реакция идет «на русских вообще». То они — «жандарм Европы», то — «красная угроза»… Но, как не называй, суть одна — «русские опасны, их надо бояться».
Пространство

«До бога высоко, до царя далеко» — гласит русская пословица.

Европейцу такую точку зрения понять сложно.

До бога, так сказать, лично, может, и далеко. Зато его представители в лице святой инквизиции — рядом и бдят. Для полноты картины надо понимать, что католическая церковь имела власть, которая вынуждала монархов Европы с собой, мягко говоря, считаться. Для русского человека это слабо представимо: церковь на Руси всегда играла вторичную роль относительно государства, а уж Петр Великий вообще все привел в порядок, учредив Синод.

Не буду раскрывать подробно вопрос двоеверия, но этот феномен исключителен. Вплоть до XVI-го века писались поучения против язычников!

Примечание: встречается точки зрения, что двоеверие было и в Европе. Однако не следует путать двоеверие per se (облечение языческих верований в христианскую форму) и суеверия, равно как и отдельные народные праздники. Но не будем отвлекаться, здесь важно то, что религия на Руси куда менее официальна, чем в Европе.



Царь же действительно был далеко: в Москве или в еще более отдаленном Петербурге.

Отнюдь не европейские расстояния, да.

Вильфрид Штрик-Штрикфельдт, «Русский человек»:

«Русский человек, который еще и сегодня представляет собой решающий фактор на огромном пространстве с его многими народами. Ведь это не кто иной, как он, наложил неизгладимую печать на это пространство вплоть до Тихого океана и малой Азии.

Не касаясь истории открытия и расширения этого пространства, следует указать на своеобразный народно-психологический факт: одну шестую земной поверхности с более чем 160 миллионами населения можно проехать вдоль и поперек, обладая знанием только одного — и даже почти без диалектов — русского языка».

Казалось бы, что тут «такого»?

Но это — с русской точки зрения.

А как это выглядит для европейца? Плотность населения Европы намного больше, чем в России. «Широка страна моя родная» нельзя сказать ни про одну европейскую страну. Тесновато.

И если зависть приводит к ненависти, то попытка осознать, что как-то русские справляются с такими территориями, приводит к короткому замыканию в мозгах. «Ужас что».

Сюда же добавляется лингвистика — как может быть один язык на такой территории?

Возьмем для наглядности Германию — там ситуация вообще анекдотическая.

Из энциклопедии: «Система функциональных стилей немецкого языка включает в себя литературный язык (Schriftsprache, Standardsprache, Hochdeutsch), сближающийся с литературной нормой обиходно-разговорный язык (Umgangssprache), региональные (территориально окрашенные) обиходно-разговорные языки (берлинский, северонемецкий, верхнесаксонско-тюрингенский, вюртембергский, баденский, баварский, пфальцский, гессенский), многочисленные полудиалекты (возникшие на базе диалектов региональные разговорные наддиалектные формы языка, отличающиеся от собственно диалектов устранением наиболее специфических диалектных признаков) и собственно территориальные диалекты.

Например, для баварского языкового ареала предложение литературного языка Ich habe es ihm gegeben “Я это ему дал” в литературном обиходно-разговорном языке звучит как Ich hab"s ihm gegeb"n, в региональном обиходно-разговорном –— как Ich hoob"s ihm geb"n, в полудиалекте — I hoob"s eahm gebm, в диалекте — I hoos eahm gem».

Также не является редкостью наличие нескольких государственных языков в одной стране. В Бельгии и Люксембурге — три государственных языка, а в Швейцарии — даже четыре.

А эти русские обходятся одним.

Конечно, на ментальном уровне это страшным не кажется. Но страх всегда возникает из бессознательного (вот попробуйте специально испугаться — не получится). А как бессознательное воспринимает такой контраст? Именно как «возле нашего гемютного мирка с разными, но одинаково цивилизованными соседями, есть какой-то безбрежный океан русских, которых много, которые непонятные…». Варвары — они такие, чуть что — и захватывают невинных цивилизованных граждан. А вдруг их вообще несколько веков назад татаро-монголы покусали и они от них заразились? Вот как хлынет азиатская орда…

Вот и получаем все тот же когнитивный диссонанс: с одной стороны — «чего бояться этих лапотников», с другой — «эти страшные азиатские орды». Так что даже не получается отвести локус внимания.

К тому же, если вспомнить историю Великой Отечественной, то если для России (СССР) — это история пусть тяжелой, но Победы, а для подавляющего числа стран Европы история Второй мировой войны — это история позорного поражения. Собственно говоря, для всех, кроме Великобритании — ее Гитлер просто отпустил в Дюнкерке. Европейцы потерпели поражение. Сначала от Германии, потом от Советского союза. Одни — от этих, другие — от тех. А некоторые — и от тех, и от других.

А далее была «красная угроза» холодной войны.

Так что многовековое опасение русских получило подтверждение в исторически недавнем прошлом.



Немаловажно и то, что русские воспринимаются именно как огромная, глобальная, единая масса. Часто даже слишком — все не раз слышали о «русской мафии», которая на самом деле оказывается то еврейской, то грузинской, то еще какой, но не русской. Европейцам же это все равно: из России, значит, русский! Причем нельзя сказать, что европейцы не могут понять суть проблемы: те же ирландцы или баски вполне наглядно показывают, что «прописка» и «кровь» — далеко не синонимы.

Но кто будет разбираться так тщательно в том, что вызывает страх?

Говоря о пространстве, стоит отметить, что дело не только в физическом, а в метафизическом «пространстве» государственности.

Европейцы — скученные индивидуалисты. Атомарное общество. Им практически безразлично, кто «у руля». Герцог такой-то захватил земли барона сякого-то — а какая разница крестьянам и ремесленникам? Точнее: разница-то быть могла, но менялась она настолько часто, чтобы не заморачиваться по этому поводу, тем более, что любое недовольство подавлялось очень жестоко.

Помните знаменитое «вассал моего вассала — не мой вассал»? Вот квинтэссенция европейского мышления: кто с кем о чем договорился, то и есть, а остальных это волновать не должно. Русское «вставай, страна огромная» европейцам не просто не понятно, но недоступно в принципе.

Русская великодержавность простив европейской мелкотравчастости.
Свобода

Часто приходится слышать о якобы «рабской сущности» русского народа и о свободолюбии европейцев.

Конечно, можно и нужно противодействовать мифу о «рабской сущности» (из рабов не выходят партизаны против иноземных захватчиков — уже этого достаточно), но важнее вопрос «о свободолюбии европейцев», который разбирается крайне редко.



Честно говоря, европейцам свободу давать нельзя вообще, они к ней не привыкли. Вопреки усиленно насаждаемому мнению о русском варварстве и жестокости, русская история куда менее жестока, чем европейская, а общественная мораль — взыскательнее. На Руси в принципе были невозможны индульгенции, инквизиция, выплата денег за скальпы. В православных монастырях в то время нельзя представить разврата, каковой царил в монастырях католической Европы и в Ватикане. На Руси невозможно обнаружить такого падения нравов, какое было распространено в европейских городах эпохи Гуманизма, либо массовой кровавой бойни, как в Варфоломеевскую ночь во Франции, при Столетней войне в Германии, при сжигании «ведьм» по всей Европе. При этом русские летописи нелицеприятно называют зло — злом. Европейцы же, при всех злодеяниях у себя в Европе и при истреблении аборигенов на всех материках, — считали и продолжают считать — себя самыми цивилизованными в мире.

Когда у европейца пропадает надсмотрщик — он начинает творить такое, что русскому в голову и не придет. «Слишком большая свобода опасна для тех, кто не может справиться с ответственностью, сопровождающей независимость.» © А.Ш. ЛаВей. А для своей выгоды европеец готов творить все, что угодно, не оглядываясь на окружающих.

И очень удивляется, когда у русских не срабатывает такая мотивация. Инопланетяне какие-то! А непонятное всегда вызывает страх и называется «злом».

Русским бесполезно пытаться «стать хорошими» перед Западом — европейцы перестанут опасаться русских только тогда, когда они перестанут быть русскими. И то лишь через поколение-другое.

Русофобия — не случайное недоразумение, а исторически сложившаяся действительность, игнорировать которую — глупо и преступно.



Дело не в «кто свободнее», а в том, что европейцы и русские понимают свободу принципиально по-разному.

Что такое «свобода»? Четкого и универсального определения вы не найдете ни в одном словаре. Термин считается «интуитивно понятным», в этом-то и проблема.

Не уважаю Дугина, но в редких случаях он высказывается очень адекватно. Процитирую:
Свобода для

«Свобода» в либерализме понимается совершенно не по-русски, это негативная свобода. Лучше всего сослаться на общепризнанного теоретика либерализма — ведь он знает, что говорит — английского философа Джона Стюарта Милля. Что говорит нам о свободе этот столп либерализма, почтенный английский джентльмен, чье имя украшает философские словари и научные энциклопедии? Почтенный Милль не может ошибаться, не может, ему виднее.

Оказывается, по Миллю, есть две свободы, обозначаемые к тому же разными английскими словами. «Свобода» как liberty, и «свобода» как freedom. Это совсем разные вещи, уверяет нас Джон Стюарт Милль. Liberty — это то понятие, из которого возник термин «либерализм». Но тут-то и начинаются сюрпризы: «liberty», по Миллю, это «свобода негативная», «свобода от». Ее Милль считает самой главной, важной и единственной.

Милль конкретизирует: задачей либералов является освобождение от социально-политических, религиозных, сословных традиций и взаимообязательств. «Свобода от» — это свобода индивидуума от общества, от социальных связей, зависимостей, оценок. Либерализм настаивает: мерой всех вещей является «торгующий индивид», он — смысл бытия и полюс жизни. Не мешайте ему делать, что он хочет, т.е. торговать, и мы попадем «в счастливейший из миров». Торгующий индивид, движимый эгоизмом и алчностью — а «эгоизм» и «алчность» считаются добродетелями либеральной философии, — должен быть взят в качестве универсального эталона. Все правовые, административные, нравственные, религиозные и социальные ограничения должны быть с него сняты; произвол его капризов, его интересов, его расчетов и выгод ложится в основу новой системы ценностей.



Это и есть «свобода от», отрицание в ней вполне конкретно, то, от чего предлагается освободиться, — вещи осязаемые и реальные. Да, человека в обществе ограничивают многие вещи, и процесс избавления от этих преград, нравственных норм и социальных обязательств вполне прозрачен — меньше налогов, меньше запретов, меньше отчетов.

Но тут возникает каверзный вопрос: а для чего нужна такая свобода? «От чего» понятно, но «для чего»?

Тут Милль подбирает новое слово — freedom, понимая под ним «свободу для». Ясность, пафос и последовательность либеральной философии Милля останавливается перед этим пределом, как курица, завороженная чертой на песке. «Свобода для» кажется ему пустым и бессодержательным понятием. Оно пугает Милля и либералов тем, что отсылает к глубинам метафизики, к основам человеческого духа, к безднам, с которыми не так легко справиться. «Свобода для», freedom, требует более высокой цели и более фундаментального понимания человека. Она ставит трудные вопросы: в чем позитивный смысл жизни? Для чего человек трудиться, живет, дышит, любит, творит? Куда и зачем направить тот сгусток энергии, с которым человеческий детеныш рождается в мире людей, возрастает в нем, делает первые шаги, говорит первые слова, сажает деревья, строит дома, заводит семью? «Свобода для» — это удар по струне человеческого сердца, это новый животворящий мрак, куда нас бросает философское вопрошание... Это риск, это безумие, это вызов, это далекий зов наших последних, глубоко запрятанных бездн...

Джон Стюарт Милль бледнеет перед этим вопросом, он подавлен ужасающим бытийным объемом открывающейся позитивной свободы, он не знает, что с этим делать, он пасует, он прячется, он уходит от ответа.

Тут на горизонте европейской философии появляется худой немецкий профессор славянского происхождения. Тонкие желтые пальцы ловко и немного брезгливо хватают англичанина за мочку пуританского уха.

Фридрих Ницше, блистательный, беспощадный, фатальный, как ветер пустынь сирокко:

«Свободным называешь ты себя? Твою господствующую мысль хочу я слышать, а не о том, что ты сбросил ярмо с себя.

Из тех ли ты, что имеют право сбросить ярмо с себя?

Таких не мало, которые потеряли свою последнюю ценность, когда освободились от своего рабства.
Свободный от чего?

Какое дело до этого Заратустре!

Но твой ясный взор должен поведать мне: свободный для чего?»

— «Так говорил Заратустра (о пути созидающего)»

Одним этим коротким пассажем либералы окончательно и бесповоротно уничтожены. На них поставлен крест — немногие способны преодолеть проклятие Заратустры. «Свобода от» — это чаяние извечного законченного раба, свободный дух выбирает только «свободу для» — с нее он начинает и ею заканчивает. Ты хочешь торговать, мужчина? Иди и торгуй, не хочешь, не иди и не торгуй! Вставай, улыбайся, твори, рискуй, ошибайся — ты заплатишь за все и по полной шкале, и никто тебя не спасет от жестоких и беспощадных стихий полнокровного живого человеческого бытия. Гарантировать «свободу от» невозможно. Свободу берут сильной мужской рукой и больше не хнычут и ни от кого не ждут пощады.

Либерализм — политическая платформа уродов и пройдох, стремящихся правовым образом сохранить награбленное, уворованное, стащенное. Русскому человеку такая гадость чужда. Мы гордый славянский народ, сильный и смелый...

Почему же мы веками стоим на коленях? — спросит язвительный англосакс, поигрывая бумажкой с биржевыми котировками... Потому, что мы не можем нащупать этого тайного, трудного, кристально чистого и не терпящего ни малейшего обмана «для». Мы слишком любим истинную свободу, чтобы разменивать ее на пошлое, рабское, уродское либеральное «от». Мы лучше постоим еще так, как стоим, соберемся с духом... А потом скажем наконец, скажем свое великое русское слово, последнее слово мировой истории. Это будет слово ультимативной свободы, позитивной и солнечной.

Свободы для...
Есть ли свобода вообще?

С одной стороны, абсолютной свободы нет вообще. Все феномены окружающего мира в той или иной мере ограничивают возможности реализации воли: пространство, время, законы природы, действия других субъектов.

Про свободу от действия физических законов мира заикаются редко (только идиоты да мистики, но и последние такое говорят, приспосабливаясь к настроению и умственному развитию аудитории).

Но и в социальной области не легче. Как писал по этому поводу Д.Т. Судзуки: «Я живу социальной жизнью в группе, ограничивающей мою физическую и духовную свободу. Я не свободен даже в одиночестве, ведь многие импульсы и порывы собственного “я” мне неподконтрольны. Пока мы находимся в этом ограниченном жизненном мирке, бессмысленно говорить о свободе или волеизъявлении. Даже наши желания, по сути, нам не принадлежат».

И еще: «Свобода — понятие субъективное, не имеющее объективного истолкования. Любая такая попытка ведет к противоречиям. Поэтому я и утверждаю, что рассуждать о свободе в рамках объективного мира ограничений по меньшей мере абсурдно».

С другой стороны, можно говорить, что свобода абсолютна. Закон мира таков, что любой может поступать так, как ему заблагорассудится или, по крайней мере, попытаться... Но у любого действующего лица ограничены возможности. Это объективные ограничения. Т.е. получается не «что хочу, то и делаю», а «что могу, то и делаю, если хочу». И такой свободы никто никогда не может лишить (а вот человек сам себя — запросто). Для иллюстрации этого прекрасно подходит классический чаньский диалог:

— Пожалуйста, укажи мне путь освобождения!

— Кто же и когда тебя поработил?



У каждого действия есть последствия. Кто разумен, тот это учитывает. Опять приходим к тому, что свободы все-таки нет. Т.е. есть, но в определенных рамках: «свободен, как муха в чемодане».

Что же имеют в виду, когда говорят о свободе, ее достижении, борьбе за нее? Существуют объективные и субъективные препятствия для реализации некоторых наших желаний.

Когда неустранимость этих препятствий осознается, это обычно приводит к отказу от желаний, мол, не очень то и хотелось, «виноград зелен». Ну а когда препятствие выглядит устранимым, это провоцирует усилие к его устранению ради реализации того желания, которому оно препятствует. А для большей благовидности проведем эту операцию под знаменем борьбы за свободу — широко признанного фетиша.

Желания бывает разного рода — обладать что-то вещественным или иметь ту или иную возможность. Понятие «свобода», как правило, связывается с последними, но не строго. А вот понятие «равенство» прекрасно подходит и к тем и к другим. Поскольку желание — дело личное, то свобода — вещь субъективная.

У каждого субъекта собственные рамки, в которых он ощущает себя свободным. Имеет значение, конечно, объем «свободного пространства», но даже при одинаковом объеме по-разному ориентированные субъекты воспринимают в качестве стесняющих разные факторы.

Понятие «свобода» применимо только в приложении к конкретным факторам. Применять же «свободу» в абсолютном смысле — это популизм и одна из методик манипуляции субъектами. Т.е. оно как раз тоже подчиняет этих субъектов чужой воле: «Мы знаем, что такое свобода, и вы всенепременно должны поддержать нашу точку зрения»
Русская свобода

В современном обществе часто превозносится идея принципиального отсутствия возможности свободы в обществе, обосновывая тезис зависимостью каждого члена общества от государства и других людей (товаров и услуг, ими производимых). Да, именно так выглядит действительность с европейской точки зрения.

Русский анархист Бакунин разрубает казалось бы, неразрешимый парадокс с решимостью Александра Македонского, которому подсунули некондиционную упряжь:

«Наконец, свобода является истинной и полной только в целостной взаимосвязи каждого и всех. Нет изолированной свободы, она по своей природе взаимна и социальна. Для того, чтобы я был свободен, необходимо, чтобы мое право и моя человеческая сущность были признаны, чтобы их образ, если можно так выразиться, был отражением как в зеркале свободного сознания всех других. Я могу быть действительно свободным только среди людей таких же свободных, как и я. Утверждение моего права за счет права раба или даже человека менее свободного, чем я, может и должно внушить мне сознание моей привилегии, а не сознание свободы (Этот тезис наглядно иллюстрирует то, что стремящимся к свободе не нужна власть, если обладание таковой не является в обществе необходимым условием хоть какой-то степени свободы — прим. А.Б.).

Но ничто так не противоречит свободе, как привилегия. И поскольку моя свобода, чтобы быть полной и действительной, должна отражаться в свободе всех, наличие хотя бы одного человека менее свободного, чем я, стесняет, уродует, ограничивает и отрицает мою свободу. Всякое посягательство на свободу отдельного индивида, а тем более нации, есть покушение на мое право и мое человеческое естество».

Впрочем, несмотря на четкое и логическое изложение вполне здравых идей, у Бакунина происходит фетишизация пустого понятия (см. выше). Все «священные» понятия, такие, как «свобода», «равенство» не имеют номинального значения, но всегда сопряжены с издержками, т.е. за эту иллюзию приходится расплачиваться. Эти понятия даже не метафизичны, как «человек», «жизнь», «бытие» и т.п., а именно иллюзорны. Можно говорить лишь о субъективном ощущении (даже не субъективном понятии) свободы, возникающем, когда собственная воля вписывается в возможности. И уже сама озабоченность свободой раскрывает отсутствие этого субъективного ощущения.

И вот тут появляется разница: европеец чувствует себя свободным, когда у него нет обязанностей; русский чувствует себя свободным, когда творит то, что ему по душе.

«Свобода для» требует некоторое количество «свободы от», и русские понимают оба виды свободы, т.е. могут регулировать «от» в зависимости от «для». Европейцы же фетишизируют «свободу от», очень слабо понимая «свободу для».

У русских свобода стоит не на первом месте в шкале жизненных ценностей, служа лишь для обслуживания чего-то более «высокого».

Европейцы, соответственно, ставят свободу на первое место.

При этом, что характерно, справедливость у русских первичнее свободы, а у европейцев она где-то далеко и весьма специфична.

Русские отнюдь не менее свободолюбивы, чем европейцы, но свобода у них — иная. Аналогов казакам в Европе нет. Анархизм как политическая теория был развит именно русскими. И так далее.

О партизанах я уже упоминал. Существовали народные движения против поляков и шведов в Смутное время, и отнюдь не по приказу возникло и нижегородское ополчение Минина и Пожарского.

Да и сопротивление Гитлеру — очень наглядно.

«Тот факт, что русский человек не является рабом по своей сути, подтверждается его готовностью пойти на смертный бой по приказу той самой власти, которую он считает несправедливой. Как известно, народы, живущие в рабстве, не воюют за своих хозяев, а войска, набранные из рабов, разбегаются при первой возможности.» — А. Горянин, «Мифы о России и дух нации»

И. Николаев пишет: «Откуда же такое постоянство в стремлении обвинить русских в отсутствии свободолюбия и рабских наклонностях? Вот главный вопрос. И речь идет о различных пониманиях свободы в русском и европейском смысле.

Субъект, как представитель единичного самосознания, резко выделяется и противостоит окружающей его косной, темной, враждебной эмпирической стихии, которая давит на него со всех сторон и стремится подчинить своему неразумному влиянию. Он вынужден вести жестокую борьбу с влиянием враждебного окружения, отстаивая собственное пространство, необходимое для элементарного существования, и одновременно старается расширить границы своего личного влияния. Процесс освобождения от внешних ограничений рассматривается как осуществление накопленного знания, направленного на завоевание природного и социального пространства. Именно знание и сила, проистекающая из него, гарантирует индивиду победу над враждебным инобытием.

Процесс самоосвобождения человека есть в то же время процесс самоутверждения и самоактуализации. Состояние свободы и независимости достигается в результате жестокой, героической борьбы, с помощью собственных неимоверных усилий, благодаря личным способностям, знаниям и силе. Приобретение свободы здесь есть исключительно личное достижение индивида. Он никому не обязан ничем, кроме самого себя, ему некого благодарить за обретенную волю и самостоятельность. Естественно, что процесс достижения свободы культивирует чувство собственного достоинства, самоуверенности и самоценности личности, постепенно переходящее в откровенный, торжествующий культ индивидуализма со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Кстати, в английском языке слово privacy несет как раз соответствующую смысловую нагрузку и обозначает некое качество жизни, определяемое реальной возможностью человека осуществить автономию и свободу в той сфере жизни, которая может быть названа «частной». Это слово-термин употребляется и для выражения права человека на автономию и свободу в частной жизни, права на защиту от вторжения в нее других людей, органов власти или каких-либо общественных организаций и государственных институтов. И вот что примечательно. Если в английском языке существует слово-термин, емко обозначающее это право человека, то в русском языке сколько-нибудь адекватного по содержанию и смыслу слова нет. Одной из основных черт качества жизни, базирующегося на принципе частной собственности, несомненно, является отгороженность от целого — от народа, от нации, от государства, от человечества и от своего ближайшего соседа. Отгороженность реально осуществляется с помощью развитой системы экономических и политических прав, гарантирующих и обеспечивающих определенный минимум индивидуальной свободы.
Движение к свободе есть бесконечное множество абсолютно дискретных, статических друг в отношении друга участков, четко разграниченных между собой всякий раз: на окраине покоренной территории ставится граница, потом снимается и переносится немного подальше (немного — в смысле некоторой единицы длины, вполне конечного числа) и так далее до бесконечности. Процесс достижения свободы в западном ее понимании идет в плоскости чисто количественной, а любое количество живет числом, поэтому наличное состояние достигнутой свободы вполне измеряемо, счисляемо и фиксируемо. Недаром в современном западном обществе поклоняются одному богу — деньгам, как некоей непреложной и объективной количественной реальности, однозначно характеризующей степень достигнутой наличной свободы. Свобода западноевропейского человека имеет внутри себя количественную меру, но не имеет качественной. Наоборот, любое качество человек Запада стремится свести к количественной мере…

Правительственные экономисты так прямо и говорят, что это все равно, за счет чего поднимать ВВП, — за счет ли увеличения добычи сырья, или за счет наукоемких технологий при производстве современной техники. Ведь и то и другое сводится к чисто количественной мере — сумме стоимостей товаров, продаваемых по рыночным ценам.

Так как абсолютный идеал свободы абстрактен, а стремление к нему, процесс его достижения, напротив, жизнен и напряжен, но принципиально ограничен, и потому идеал принципиально недостижим, возникает бесплодное, “злое”, возбужденное желание все большей и большей свободы, необузданную страсть к независимости. Наличной свободы постоянно не хватает, и это обстоятельство способствует тому, что свобода становится одной из наивысших ценностей гражданского общества и всегда находилась и находится в первом ряду его ценностей».

Европеец — это именно атомарный индивид, который в одиночку сопротивляется окружающему миру. Но миру не просто в смысле природы и даже не общества, но противодействует другим индивидам. «Человек человеку — волк». Каждый стремится расширить свою личную маленькую свободу, что неизбежно связано с ущемлением личных свобод других. Каждый рассматривает каждого как конкурента. Вы в курсе, что в учебных заведениях Европы и Америки не принято давать списывать задания?

Русские же (не путать с «россиянами») воспринимают других не как препятствие для расширения личной свободы, а как ресурс, позволяющий успешнее продвигать общую для всех свободу.

И вот этого европеец понять, опять же, не может — и опасается «этих унтерменшей-рабов», которые как-то равнодушно относятся к личной свободе, просто нелюди какие-то! И которые сражаются насмерть в условиях, когда добропорядочный цивилизованный европеец давно уже сдается.



Необходимость русскими понимается не как антоним свободы, а как гармоничное дополнение. Чтобы достигнуть своей цели (свободно принятой), необходимо делать то-то и то-то. Понятно, что свобода здесь — средство, а не цель.

Более того, даже на уровне обыденного сознания существует твердое убеждение, что свобода сама по себе, без «для чего», не представляет из себя особой ценности.

В. Розанов некогда писал по этому поводу:

«Свобода есть просто пустота, простор.

— Двор пуст, въезжай кто угодно. Он не занят. Свободен.

— Эта квартира пустует. Она свободна.

— Эта женщина свободна. У нее нет мужа, и можете ухаживать.

— Этот человек свободен. Он без должности.

Ряд отрицательных определений, и «свобода» их все объединяет. Я свободен, не занят.

От «свободы» все бегут: работник к занятости, человек – к должности, женщина – к мужу. Всякий – к чему-нибудь.

Все лучше свободы, “кой-что” лучше свободы, хуже “свободы” вообще ничего нет, и она нужна хулигану, лоботрясу и сутенеру».

Для европейца это — не просто когнитивный диссонанс «чего-то я не понял», а несовместимость на базовом, первичном уровне. Эти русские — инопланетяне какие-то. Или орки.

Которые страшны именно тем, что они есть.

Помните знаменитую комедию ужасов «Семейка Аддамс» (двухсерийный фильм, а не сериал)? Собственно говоря, Аддамсы не делают ничего «такого» — просто они живут так, как им хочется. Они вызывают всеобщую опасливую неприязнь просто потому, что не желают быть «как все», и при этом не являются аутсайдерами, а прекрасно живут и вполне довольны собой. Интересно, что в фильме есть упоминание о русских корнях Аддамсов.

Вот «опасливая неприязнь», пожалуй, и есть чувство, соответствующее русофобии. Конечно, есть и совсем буйные экземпляры, но мы ведем речь не о «профессиональных русофобах», а именно об русофобии обывателей-европейцев.

Позднее примечание: см. «Психопатологоанатомия II: Вольному свободы недостаточно».
Право и совесть

Еще одна ярко выраженная инаковость русских и европейцев — это «чем они управляются».

В атомарном обществе каждый стремится захватить побольше «свободы от», достичь максимально возможного. Основу отношений между людьми составляют соперничество, страх и антагонизм, а общее состояние межчеловеческих отношений наиболее точно и емко выражено в известной формулировке Т. Гоббса «война всех против всех».

И, спрашивается, как выжить в таких условиях? Самосохранение требует возможности ужиться всем вместе, и граждане вынуждены пойти на создание государства, то есть — на добровольный отказ от части личных «неотчуждаемых» прав.

При этом какие-либо обязанности перед государством понимаются как уступки некоей необходимой силе, чуждой и отделяемой от себя. Всегда идет торговля: свободу за права. За гражданином признается полное законное право отстаивать своекорыстный интерес, но требование любить государство, страну — нелепо. И для европейца оно противоестественно (тут есть внешний ура-патриотизм американцев, но он настолько поверхностный, «потому что так принято», что его обсуждать смысла не имеет).

Показательно, что европейская история не знает народных войн против захватчиков. Скажем, на стороне гитлеровской Германии против русских воевало значительно больше французов, чем во всем французском Сопротивлении против немцев.

Если не сильно затронут личный интерес и частная жизнь, то идти воевать подвергать смертельной опасности высшую ценность для европейца — собственную жизнь, без которой не будет и материального благополучия и свободы, не имеет ни малейшего смысла.

Поэтому европеец управляется исключительно внешним — законами.

И. Николаев, «Русская свобода и достоинство»:

«Основу социальных отношений на Западе составляет право, а не совесть, которая свободна от всякой принудительности. Господство закона снимает чувство личной вины, обезличивает акты совести и постепенно выхолащивает, формализует межчеловеческие отношения. Самоограничение в действиях индивидов происходит не столько из внутренних религиозно-нравственных императивов, а значит — свободно, сколько в силу принудительной системы ограничений, существующей в форме юридических норм, правил и постановлений. Внутренний, духовный мир человека не включается в систему межчеловеческих отношений, которая ограничивается исключительно внешним контактом. Никто друг за друга никакой ответственности не несет, заботы и помыслы, надежды и верования остаются сугубо личным делом каждого. Для сограждан не особенно важно, каково мое внутреннее настроение (идеалы, ценности, намерения, побудительные мотивы), для них существенно лишь внешнее поведение, потому, что только последнее касается их благополучия, выражает мое отношение к ним. Это дает совершенный произвол в душевной жизни. Выражением и вместе с тем оправданием состояния внутреннего духовного произвола является принцип плюрализма, принцип равноценности идей, мнений, представлений, существующих в обществе. Суждения по каким-либо вопросам не имеют здесь объективно-истинного содержания, выражают лишь субъективные установки тех, кто их высказывает, следовательно, каждый имеет право придерживаться тех принципов, которые ему по тем или иным причинам наиболее предпочтительны. В одном ряду уважаемых граждан государства, если, конечно, не нарушил правила “не пойман, не вор”, оказываются и ростовщики и, шулера, проститутки и т.п. Все внимание сосредотачивается на внешних формах существования».

«Либерально-демократическая концепция государственного устройства признается наиболее эффективной в деле организации и сохранения индивидуальной свободы и торжественно провозглашается венцом и окончательным итогом политической истории человечества (Фукуяма). Однако, по справедливому замечанию русских философов, в частности Карсавина, демократия (в ее западноевропейском варианте) является переходным периодом между анархией (абсолютной свободой, произволом) и тоталитаризмом (абсолютным рабством). Дело в том, что в “правовом” государстве исходное состояние войны всех против всех сохраняется, но в более благообразной форме — юридического сутяжничества. Оные действия индивидом регулируются жесткими правилами, нормами, законами, нарушение которых воспринимается, как дерзостный вызов всему общественному строю. Индивидуальная свобода находится по-прежнему в состоянии постоянной опасности».

Для западного человека (как типажа, конечно, есть индивидуальные исключения) не существует такого понятия, как ответственность перед собственной совестью. То есть, единственным фильтром для поступка является юридический запрет.

Скажем, брачный контракт для русских — нечто дикое, а там — норма. А право несовершеннолетних детей подавать в суд на родителей?

Или, скажем, гарантии «прав» сексуальных меньшинств публично глумится над чувствами людей нормальной ориентации — закон с этим обязывает смириться. Русский все равно будет возмущаться, а европеец сразу по выходу закона включает политкорректность.

Общеизвестно, что в Америке и Европе без зазрения совести друг на друга стучат по каждой мелочи. И это вполне соответствует атомарной морали. Конечно, обычно стучат люди с тем же складом характера, с которым у нас начинают скандалить; но стучать у них — естественно, а не позорно.

И. Николаев о русских: «Юридические нормы признаются по сути только тогда, когда являются интуитивно понятными, то есть когда не противоречат традиционной морали. …скажем, я активно пользуясь пиратской продукцией, в принципе могу представить себе русского, который этого принципиально не делает, но не могу представить, чтобы он считал это грехом, чем-то вроде кражи серебряных ложек в гостях. Просто нарушением закона. Закон в нашем представлении должен следовать за моралью, а не предшествовать ей, он должен лишь дополнять мораль, а где можно — просто не вмешиваться (почему у нас вызывает оторопь юридическая зарегулированность семейных отношений на Западе). Или, например, у нас, среди тех, кто считает гомосексуализм грехом, лишь немногие сожалеют об отмене соответствующей статьи в УК. В западном же понимании отдельного от закона греха нет. Насколько я понимаю, там не считается зазорным поставить власти в известность о мелком нарушении закона твоим соседом. В нашем же представлении такой доносчик, хотя и совершил юридически безупречный поступок, бесповоротно опускается на самую низшую ступень моральной иерархии.

Конечно, все это гораздо сложнее, все переплетено, но генетически в российском и западном сознании мораль и закон связаны диаметрально противоположным образом: на Западе — “запрещено, поэтому плохо”, у нас — “плохо, поэтому запрещено”».

Вот мнение из блога mike67, русского, долгое время живущего во Франции:

«…современные французы из деревни, в которую я часто езжу, поголовно улыбаются при встрече, но в полях забивают насмерть кошек… Внутренний барьер против гнусности отсутствует, есть только барьер цивилизационный, составленный из писанных и неписанных правил. Где в нем случается прореха, западный человек предстает совершенно в другом обличье. Эта ментальность слишком криво пересекается с русской, поэтому мы обычно интерпретируем такое поведение с помощью своих, не подходящих к случаю понятий. Вежливый человек в нашем представлении добр, а потому не может избить кошку, заставить негра пересесть в автобусе или швырнуть в лицо документы. Если же он делает это, значит притворяется добрым. По этой причине мы часто считаем западную вежливость “притворной”».

И если описанное поведение европейцев вызывает у русских брезгливость, то поведение русских, для которых закон отнюдь не первичен, вызывает у европейцев страх вида «живут не по закону, а по своим понятиям — значит, бандиты!».

Русский, живущий по «северной» этике (см. «Поведение» К. Крылова) не делит жизнь на «частную» и «общественную», не боится практической деятельности (в том числе применения силы), не делает фетиша ни из своих, ни из чужих прав и свобод; у него есть четкие представления о достойном и недостойном, и недостойного он не намерен терпеть не только в себе, но и в других.

Ну просто нецивилизованный и опасный варвар!



Пожалуй, наиболее выпукло показывает разницу менталитетов небольшая зарисовка, на которую я случайно наткнулся в интернете.

«В детстве мне случилось играть в мяч с немецкой девочкой в ГДР, в саду ее деда. Вдруг из дома выскочил старик и, строго крикнув: “малшик!”, указал на пару упавших с дерева яблок. Я знал, откуда ему знакомо это слово: “на стройках немцы пленные на хлеб меняли ножики”. Этот эпизод не переводится на язык русских понятий. С моей точки зрения, немец должен был испытывать раскаяние либо ненависть, либо подхалимский страх или, хотя бы, галичевское примирительное “вертухай и бывший ‘номер такой-то’ — нам теперь невмоготу друг без друга”. Любые, сколь угодно глубокие и сложные душевные движения. Но одного не могло быть в наших отношениях — этих двух яблок. Пойти войной, убивать и жечь, потом пухнуть от голода на стройке — и как два яблока об мяч».
Война народная

Н.Я. Данилевский говорил о том, что Россия — одно из немногих государств, которому чужда захватническая политика. «Итак, — писал он в “России и Европе”, — в завоеваниях России все, что можно при разных натяжках назвать этим именем, ограничивается Туркестанскою областью, Кавказским горным хребтом, пятью-шестью уездами Закавказья и, если угодно, еще Крымским полуостровом. Если же разбирать дело по совести и чистой справедливости, то ни одно из владений России нельзя называть завоеванием — в дурном, антинациональном и потому ненавистном для человечества смысле. Много ли государств, которые могут сказать про себя то же самое?»

А.Н. Севастьянов также отмечает:

«Четвертая особенность — мечтательность, непрактичность русских людей, воспитанная необъятными просторами Родины. Мы всегда развивались не по интенсивному (как Европа или Азия), а по экстенсивному пути; у русского человека всегда оставалась возможность все бросить и бежать: в Запорожье, на Дон или в Сибирь, не важно куда — вместо того, чтобы преобразовывать неугодную ему жизнь на месте. Там, где бельгиец (плотность населения 500 человек на кв. км.), или китаец, или японец прилагал все силы ума и тела, чтобы выжать из блохи масло, русский уходил, куда глаза глядят (плотность населения 8 человек на кв. км.), и распахивал целину дедовскими методами. В этом одна из причин того, что русские всегда хотят всего и сразу, что они так неохотно занимаются простыми, малыми, нудными ежедневными практическими делами по самозащите и самоорганизации, предпочитая им споры о глобальном и вечном, мечтая о невозможном».

«Русским весьма свойственна амбивалентная комплиментарность (обращенная на всех равно доброжелательность и отзывчивость), часто выражающаяся в рекордно высокой ассимилятивности. Мы способны ужиться и сжиться со всеми. Это не значит, увы, что все способны сжиться с нами, отчего наша история, особенно минувшего столетия, преисполнена горьким разочарованием».

Здесь важны два аспекта.

Во-первых, исторически европейцы привыкли к «цивилизованной войне», когда один рыцарь побеждал другого, брал его в плен, и они вместе благородно пили пиво, пока везли выкуп за латы. Всякий же мелкий крестьянско-солдатский сброд никто не считал. Также в европейских традициях — широкое использование наемников. Роль народа сводится к восстановлению вытоптанных полей и выплате налогов на войну.

Во-вторых, все решается «наверху», политикой, а народ не лезет в «не свое» дело. Тут и «правительства в изгнании», и альтернативные версии марионеточных правительств, и еще куча всего интересного, но место для народа не предусмотрено, и он смирно ждет своей участи (которая сильно и не меняется.).

А с русскими — представьте себе! — такой номер не проходит.

Вот уже все, по всем европейским понятиям — победа, а тут эти варвары достают дубину народной войны — и ка-ак...

Русских можно уничтожить, можно взять в плен, можно усадить на трон инородца, чтобы правил в нерусских интересах.— но невозможно сделать рабами.

Как таких не бояться?
Часть 3 - современность

Только когда все умрут, закончится большая игра
Редьярд Киплинг

Важно понимать, что русофобия — это не поиски «русских фашистов» внутри России и тому подобное, эти действия — лишь отголосок общей ситуации. Которая весьма проста: русофобия — это не внутренние конфликты с либералами и диаспорами, и даже не антигосударственная позиция чиновничества РФ. Русофобия — это именно что «Россия против всего остального мира». Конечно (и я об этом уже писал ранее), негры далеко, а азиаты традиционно, по-азиатски, терпеливы. Так что непосредственно русофобия — все же особенность Запада. Забывать про остальных не стоит; просто в межрасовых противостояния русские выступают как часть белой расы, но внутри таковой имеет место русофобия.

Обратите внимание: у России и у русских действительно особый статус. Если во время «горячих», военных конфликтов обе стороны обрушивают друг на друга лавины пропаганды с обвинениями в бесчеловечности, зверствах и т.д. и т.п. (рекомендую двухтомник Н.Л. Волковского «История информационных войн» — СПб, Полигон, 2003), но на Россию подобные обвинения сыпятся с завидной регулярностью.

«Спецназ России» уже затрагивал эту теме, но публикация давняя (январь 2004), поэтому процитирую. А. Асриян, «Функциональная русофобия»:

«…уже в послевоенное время известный итальянский писатель Итало Кальвини написал эссе “Германия — Азия Европы”. (Как похоже на “диких казаков” и “монгольские орды большевиков”! Арсенал приемов уж очень невелик… А впрочем, если на среднего европейского обывателя действует набор одних и тех же заклинаний — зачем же придумывать новые!… Просто, как в старом анекдоте: “Ну не нравишься ты мне, не нравишься…”

И вдруг — все заканчивается к пятидесятым годам, спустя каких-то десять-пятнадцать лет после войны! Причем единственной войны, в которой немцы вели себя в некотором соответствии с образом варваров, который до того был несправедливой карикатурой…

Мистика? Отнюдь нет. Просто к пятидесятым годам сложилось впечатление, что Германия, наконец, уничтожена. Энергичная, переживающая экономический подъем ФРГ казалась абсолютно безопасной, в отличие от нищей Версальской Германии. Было сделано главное, что не удалось после первой мировой — была уничтожена немецкая наука, прервана преемственность научных школ, была уничтожена немецкая система среднего образования, был уничтожен сам немецкий культурный дух. И сразу наступила благодать и европейское единство…

Образно говоря, идеальный немец — и продолживший ту же традицию русский — это воин и инженер, осознающий себя на переднем крае, где впереди — неведомое, а за спиной — все человечество. Идеальный англосакс — дипломат и бухгалтер, натасканный на соперничество с людьми, на внутреннюю грызню, изыскивающий хитроумные способы, которыми можно было бы завладеть чужой добычей.

Так что сегодняшняя русофобия, как ни парадоксально, служит скорее комплиментом для ограбленной и обессиленной России. Она, всего лишь, означает, что еще не все кончено. Гораздо хуже было бы, если бы Россию “простили и возлюбили”, как в свое время Германию.



Пока же — еще можно надеяться, что Россия не только со временем завершит прерванный на самом интересном этапе русско-немецкий проект — и не позволит подменить его никакими симулякрами вроде “либеральной империи”, но и когда-нибудь реализует свой, уникальный, первые наброски которого можно различить в работах “русских космистов” околореволюционного времени».
Гоббс как выразитель менталитета Запада

Многие совершают ошибку: пытаются понять причины русофобии со своей точки зрения.

Если это делает интеллигент, он неизбежно впадает в рефлексию «раз нас не любят, мы — плохие» и начинается стандартное интеллигентское покаяние во всем подряд — вдруг простят и полюбят?

Если же об этом задумывается нормальный человек, то вопрос у него вызывает недоумение, так как идет проекция с себя. «Я же вот никого не ненавижу без причины, значит и все так должны думать». Т.е. рефлексии нет, но есть ощущение «что-то мы друг друга не понимаем — надо бы выяснить проблему, поговорить».

Но, чтобы понять истоки русофобии, надо смотреть не с «русской стороны», а со стороны Запада.

Игорь Шафаревич, «Русофобия»:

«Вся концепция тоталитарного государства (как в монархическом, так и в демократическом его варианте), подчиняющего себе не только хозяйственную и политическую деятельность подданных, но и их интеллектуальную и духовную жизнь, была полностью разработана на Западе, — а не будь она столь глубоко разработана, она не могла бы найти и воплощения в жизни. Так, еще в XVII веке Гоббс изобразил государство в виде единого существа, Левиафана, “искусственного человека”, “смертного Бога”. К нему он относит слова Библии: “Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости”. А более конкретно, Суверен обладает властью, не основывающейся ни на каких условиях. Все, что он делает, справедливо и правомерно. Он может распоряжаться собственностью и честью подданных, быть судьей всех учений и мыслей, в частности и в вопросах религии. К числу главных опасностей для государства Гоббс относит мнения (“болезни”), что частный человек является судьей того, какие действия хороши и какие дурны, и что все, что человек делает против своей совести, является грехом. Отношение подданных к Суверену, по его мнению, лучше всего выражается словами “вы будете ему рабами”. В этом же веке Спиноза доказывает, что к государственной власти вообще неприменимы нравственные категории, государство принципиально не может совершить преступления, оно в полном праве нарушать договоры, нападать на союзников и т. д. В свою очередь любое решение государства о том, что справедливо и несправедливо, должно быть законом для всех подданных. В XVIII веке Руссо разработал демократический вариант этой концепции. Он полагает, что верховная власть принадлежит народу (тоже называемому Сувереном), и теперь уже ОН образует “коллективное существо”, в котором полностью растворяются отдельные индивидуальности. Суверену опять принадлежит неограниченная власть над собственностью и личностью граждан, он не может быть не прав и т.д. От Суверена каждый индивид “получает свою жизнь и свое бытие”».

В этом — квинтэссенция Запада.

Без толку слушать политиков, философов, социологов, политологов, психологов и так далее. В лучшем случае они сами находятся внутри этой системы, а нередко сами помогают ее поддерживать, маскируя ее сущность.

Просто почитайте Гоббса. Как пишет Маршал Сахлинс: «Гоббсово видение человека в естественном состоянии является исходным мифом западного капитализма».

Все откровенно: «…хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаря взаимной помощи, они достигаются гораздо успешнее подавляя других, чем объединяясь с ними».

«Когда же… граждане,… требуют свободы, они подразумевают под этим именем не свободу, а господство».

«Следует признать, что происхождение многочисленных и продолжительных человеческих сообществ связано... с их взаимным страхом».

Вот так, честно и откровенно. Сейчас подобные сентенции принято маскировать, но суть их остается прежней с XVII-го века (да и тогда Гоббс лишь свел все воедино, традиции куда древнее).
Страх перед русскими

А. Панарин, «Правда ”железного занавеса”»:

«…исключительная ревность к чужому могуществу. В истории США не раз встречались случаи, когда они были готовы к нападению и разрушению другой страны только потому, что ее подозревали в способности достигнуть равной им мощи. Объединенный комитет начальников штабов в ноябре 1945 года сформировал доктрину, предусматривающую атомное нападение и разрушение СССР не только в случае предстоящего советского нападения, но и тогда, когда уровень промышленного и научного развития страны противника даст возможность напасть на США либо защищаться от их нападения…»

Сравните с цитатой из Гоббса: «...равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе». Показательно, не так ли?

Почему, спросите вы?

А все потому же. Русские — единственный «цивилизационный проект», который может реально противостоять Западу. Не просто «не пускать к себе», а именно что полноценно противостоять. Причем Великая Отечественная была не так давно, а тогда СССР противостоял фактически в одиночку всей Европе. Любая страна «цивилизованных европейцев» капитулировала бы максимум зимой 41-го. А эти русские — они, знаете ли, опасны.

Из интернета, ЖЖ-пользователь 17ur:

«…я ссылаюсь на Free Republic. Русские биты, унижены, вытирают кровавые сопли и в ужасе бегут от сияния свободы и демократии. Я тут не издеваюсь даже, выражения именно такие. Всякие “смерть русским животным” (нет, не beasts, размечтались. Animals), “каждый грузин должен убить одного русского”, “смерть Путину”…

…не говорите мне, что русофобии не существует. При этом — очень важное наглядное подтверждение моей мысли — их русофобия была самодостаточна. Она не являлась продуктом рациональных рассуждений — наоборот, рациональность ее обслуживала. Зрелище, точнее, читалище отвратительное.

Просмотр вполне мэйнстримовских статей в сочувствующих республиканцам СМИ только усугубил те же впечатления. Это русофобия as is, феномен, который не продуцируется какими-то интеллектуальными усилиями индивида, а напротив, подгребает их под себя для своего оправдания и усиления.

Мне сейчас скажут, что у русофобов, как у террористов, нет национальности, что в каждом народе есть русофилы и русофобы… Отнюдь нет. Если присутствующая русофобия самодостаточна в указанном выше смысле, то она уже — явление, присущее не отдельному человеку как личности, а ему же как представителю общества — или, точнее, цивилизации, в данном случае “западной”.

Может быть, у меня поинтересуются, чем это русские такие особенные, что удостоились отдельной фобии со стороны свободолюбивых, добрых, милых и мудрых представителей “запада” — как Заокраинного, так и не очень. Увы, в эту ловушку я попадать отказываюсь, ибо согласие с тем, что русофобия есть нечто качественно иное сравнительно с обыденным отношением “запада” к “иным”, суть прямая дорога к фофудье. Если русофобия уникальна, то получается, что она вызвана православием, валенками, матрешками, мечтой о всеобщем коммунистическом счастье и еще чем-нибудь эндемичным и сверхценным…

“Фобия” есть обычный фундамент всякого отношения “запада” к иным цивилизациям — или цивилизационным проектам в рамках самого “запада”, признанным выходящими за рамки некоторой “нормы”. Русофобия выделяется на этом фоне лишь количественными параметрами, ибо “большому кораблю — большая торпеда”.

Что такое “фобия” вообще? Словарь вам подскажет: “страх и ненависть”. При этом, будь это явление обычной, разъемной суммой страха и ненависти, отдельного слова оно бы себе не снискало. Это именно переживание страха и ненависти, слитых воедино. Страхоненависть. Ненавистьрах.

…русофобия есть страх того, что русские отберут у “западного” человека что-то, принадлежащее ему, и ненависть, направленная на отъем у русских того, что принадлежит “западному человеку”. Прошу заметить некую тонкость: не того, чем западный человек хочет обладать, не того, что ему должно принадлежать, а того, что ему принадлежит, потому что ему принадлежит все. В том числе все, что было, есть или будет у русских (или у объектов иных “фобий”)».

Здесь я не совсем согласен с автором. В целом рассуждение верно (иначе бы я его не использовал), но страх и ненависть — не первичны, они, как и все эмоции, являются лишь постфактумной реакцией на события. Замечу, что в данном случае речь идет о чувствах — устойчивых по отношению к какому-либо объекту эмоциях.

Таким образом, страх и ненависть по отношению к русским именно что не вызываются какими-либо действиями русских либо России, они могут лишь обострить ситуацию и т.п. Такое отношение постоянно.

И первично, как верно замечено, именно «потому что ему принадлежит все» — так Запад считает «на подкорке». И снова Гоббс:

«Мнение о том, что суверен подчинен гражданским законам. Четвертое мнение, противоречащее природе государства, сводится к тому, что тот, кто имеет верховную власть, подчинен гражданским законам. …суверен не подчинен тем законам, которые он сам, т. е. государство, создает».

В Западном менталитете нет понятия «справедливость». И даже понятие «закон» верно лишь для обывателей, сам же суверен, вне зависимости от того, как он называется, «монарх» или там «всенародно избранный президент», законам не подчиняется. Именно от этого концепта идет менталитет вида «если закон поменялся, то правильно делать уже не так, а так» — что весьма странно выглядит с русской точки зрения, в которой законы должны соответствовать справедливому мироустройству.
Как выглядит фобия

Давайте посмотрим на примеры (мини-подборка взята с сайта, сейчас закрытого).

Видный либеральный философ Дж. Грей пишет: «Враждебность Запада по отношению к русскому национализму имеет долгую историю, в свете которой советский коммунизм воспринимается многими в Восточной и Западной Европе как тирания Московии, выступающая под новым флагом, как выражение деспотической по своей природе культуры русских».

По западной прессе гулял афоризм нашего историка Арона Гуревича: «В глубине души каждого русского пульсирует ментальность раба». Красиво сказано, хотя по смыслу дрянь. Миф о рабской душе был нужен, чтобы ударить по государству как важному символу русского национального сознания. При Горбачеве это была важная часть русофобии.

Объект издевательств — русский тип хозяйства, хоть в царской России, хоть в СССР. А ведь хозяйство связывает людей в народ. Модный во время перестройки экономист В. Найшуль даже написал статью под названием «Ни в одной православной стране нет нормальной экономики». Нелепое утверждение. Православные страны есть, иным по полторы тысячи лет — почему же их экономика ненормальна?

Русофобам-экономистам лозун



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
Категории ВИДЕО »